Олег Дивов (divov) wrote,
Олег Дивов
divov

Category:

Прописателей

В принципе, я это для churkan нашел, но и остальным может быть интересно.
В лекции Юджина Порху «Литература отчаяния» есть ряд фактологических натяжек. Не подтасовок, не вранья, но все-таки натяжек. Тем не менее, лекция вполне аутентична в том смысле, что именно это мог сказать с университетской трибуны престарелый литератор средней руки: опытный, циничный, знающий себе цену, однако, не страдающий чрезмерным ЧСВ.
Выводы простые, на грани банальности. «Взгляд, конечно, очень варварский, но верный»(с).
Вредная это профессия – литература.
Некоторым не стоило бы туда соваться в принципе.
А сдругой стороны – ее не выбирают. Она сама подкрадывается и набрасывается. И тогда уж держись.

Сегодня я буду говорить о писателях и писательстве, начал Юджин Порху в одной из аудиторий Университета Южной Каролины, куда его пригласили прочитать лекцию, как когда-то и куда-то приглашали Клеменса, Гарта, Мелвилла, за приличное, разумеется, вознаграждение; хотя для Порху деньги никогда не были фундаментальным фактором, они оставались тем не менее фактором. Поскольку я намереваюсь говорить о жизни в литературе, то я оптимистически назвал свою лекцию — вы, вероятно, удивитесь — «Литература отчаяния». (Порху говорил бодрым голосом, заглядывая иногда в разложенные перед ним листки и стараясь спокойно припомнить фразы и обороты, которые он мысленно репетировал две последние недели.)
Название лекции не относится к измученным, отчаявшимся персонажам знакомых произведений, таким, как Джей Гэтсби, Лорд Джим, Грегор Замза или Йозеф К. Ни к героям романов прошлого века — капитану Ахаву, мадам Бовари, Анне Карениной или Алеше Карамазову… вообще ни к одному из членов этого удивительного, обладающего повышенной активностью клана Карамазовых. (Здесь Порху умолк, словно сам удивился заключительной фразе, и держал паузу, пока не услышал прокатившийся по рядам смешок.) Нет, название лекции относится к работам о самих писателях, которые создали такие произведения, и к тем урокам, которые мы выносим из их жизни.
Идея лекции пришла ко мне после того, как, перебрав рецензии на новые книги, я подряд прочитал только что опубликованные биографии трех классиков — Ф. Скотта Фицджеральда, Чарлза Диккенса и Генри Джеймса. Они пришли ко мне в дом, так сказать, все вместе, и я был поражен трагическим сходством их судеб, особенно в последние годы.
Из предыдущих биографий Диккенса я узнал кое-что о нем. Мне, естественно, было известно и о неизменном — не будем говорить «низменном» — пристрастии Фицджеральда к спиртному. (Оживление в аудитории.) Но Генри Джеймс… признаюсь, это было для меня что-то новое. Чтобы этот человек, всегда сохранявший вид непререкаемого авторитета, привыкший к сдержанности и интеллектуальной самодисциплине, человек, который, по несравненному выражению Т. С. Элиота, «имел такой утонченный ум, что ни одна мысль не могла нарушить его спокойствия» (что оно значит, черт побери, думал Порху; они, похоже, знают, если судить по оживлению в зале, а я нет), — чтобы этот человек был подвержен душевным и телесным неудачам и приступам глубокой депрессии к концу жизни, было для меня потрясением.
Итак, три писателя, три несчастных человека.
Немного погодя, опять-таки из биографии, я с удивлением узнал, что Джозеф Конрад едва-едва зарабатывал на жизнь и последние свои годы страдал серьезным нервным расстройством.
Тогда же были опубликованы, уже посмертно, дневники Джона Чивера. Невыразимо тяжело читать исповедь этого несчастного человека, тяжело и неприятно.
Позвольте зачитать неполный список других хорошо известных писателей, к кому применимо это слово — отчаяние, по крайней мере к определенным периодам их жизни и творческого пути.
Из девятнадцатого века в этом списке значатся: Эдгар Аллан По, алкоголик и душевнобольной, Натаниел Готорн и Герман Мелвилл, едва сводившие концы с концами.
Посмотрим на тех, кто по времени ближе к нам, и заодно изменилась ли жизнь литератора к лучшему. Здесь мы видим имя Генри Джеймса, о котором я уже говорил, и другого Генри — Адамса, жившего в Вашингтоне, округ Колумбия. Адамс страдал заболеванием, которое в ту пору у мужчин называли неврастенией, а у женщин звучным словом «ипохондрия». Теперь это называют… депрессией.
Джозеф Конрад, будучи еще молодым человеком, по меньшей мере однажды пытался покончить с собой. Приставил пистолет к груди, целясь в сердце, но промахнулся. (Выдержи паузу, подумал Порху, пусть прочувствуют.)
Автор знаменитых бестселлеров Джек Лондон всю жизнь пил горькую и даже написал об этом роман. Из близкого мне поколения назову Малколма Лаури, создавшего великолепный роман «У подножия вулкана» о неисправимом алкоголике. Так вот, роман этот тоже написан в форме автобиографии.
В Америке до мировой войны закладывали за воротник, причем так усиленно, что становились инвалидами, — пойду прямо по списку, который я набросал (не повторяюсь ли я с вводными оборотами, упрекнул себя Порху):
Юджин О'Нил.
Эдмунд Уилсон.
Синклер Льюис, наш первый Нобелевский лауреат по литературе, вообще, как говорится, не просыхал. Недаром Г.Л.Менкен, и сам отнюдь не трезвенник, не мог находиться с ним рядом.
Уильям Фолкнер, давно известный своими запоями, умер после того, как в состоянии алкогольного опьянения свалился с лошади.
Теодор Драйзер — еще один романист, тоже большой любитель пропустить рюмку-другую, о котором писал Менкен.
И Ф.Скотт Фицджеральд — о нем я уже говорил.
Посмотрим, кого мы имеем в Англии:
Ивлин Во, пользующийся дурной славой алкоголика и грубияна.
Кингсли Эмис, известный выпивоха, свалившийся с лестницы, видимо, после принятия очередной дозы. Я сам как-то чуть не загремел после пары бокалов мартини.
Опять же Малколм Лаури, о котором, кажется, я уже говорил. Он был не только постоянно навеселе, но, очевидно, покушался на самоубийство, намеренно, как полагают многие, проглотив целую горсть успокоительных таблеток.
То же самое, кстати, говорят о Джеке Лондоне — что он покончил с собой в сорок лет.
Обратившись снова к Англии, видим целую когорту тех, о которых я забыл сказать или мало что знаю. Сразу приходит на ум Грэм Грин, естественно, Дилан Томас, спьяну грохнувшийся наземь на нью-йоркской улице и тут же скончавшийся, не дожив до сорока, и, конечно, Брендан Биэн, ирландец, который любому англичанину сто очков вперед даст по части выпивки.
В эту же категорию попадает Джеймс Джойс, не упускавший случая побаловаться стаканом-другим вина; его частенько находили на улицах Дублина мертвецки пьяным.
В этом же ряду стоит Трумэн Капоте со своей чрезмерной склонностью к спиртному и к так называемым успокаивающим средствам. Много пил и запивал, можно сказать, таблетками Теннесси Уильямс. Он умер от удушья, пытаясь отвинтить колпачок от пузырька с лекарством. Конечно, самоубийство таким манером не совершают, но и трезвые подобным манером не умирают.
Эрнест Хемингуэй, зашибавший по несколько дней кряду, заработал паранойю и застрелился. Джон О'Хара и Джон Стейнбек — оба пили все больше и чаще по мере того, как писалось труднее, а популярность падала.
Помимо пьянства, существуют и другие странные отклонения. Дж. Д. Сэлинджер бросил Нью-Йорк и отгородился от людей, как пустынник. Несмотря на всякие премии, которыми отмечены его романы, Томас Пинчон ни разу не показался на публике или перед фотографом.
Есть еще одна категория хороших писателей, которые, однако, считают себя неудачниками. Назову Уильяма Гаддиса, Два его романа удостоились двух престижных премий, но буквально на другой день два издателя отвергли его очередную рукопись.
У меня в списке фигурируют имена живых или покойных писателей моего поколения. Двое из них — Ежи Косинский и Ричард Бротиген покончили с собой.
Задолго до вашего времени — большинство присутствующих, как я понимаю, молодые люди — покончили с собой Росс Локридж, чей роман «Графство Дождливых Деревьев» пользовался бешеным успехом, и Томас Хегген, автор бродвейского хита «Мистер Робертс» по его же роману.
Что же заставило этих людей предпочесть смерть жизни? Говорю от чистого сердца: не знаю. А гадать не хочу. Единственное, что мне приходит сейчас в голову, это предсмертные строки застрелившегося русского поэта Маяковского: «Я с жизнью в расчете, и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид».
Обратимся к женщинам. Эмили Дикинсон до умопомешательства боялась людей. Вирджиния Вулф утонула, войдя в реку с нагруженными [камнями] карманами, Энн Секстон и Сильвия Плат тоже сами наложили на себя руки. Впрочем, если перечислять самоубийц-поэтов, то конца не будет. Тридцатитрехлетний Харт Крейн выбросился с парохода в море. Рэндалл Джаррел был настолько не в себе, что шагнул под колеса мчащегося автомобиля. По-моему, это был именно Джаррел, хорошенько не припомню, но, может быть, кто-то другой, а может быть, оба. Не раз и не два отвозили в больницу пьяного и буйствовавшего Роберта Лоуэлла. Редактор, поэт и новеллист Делмор Шварц, которого многие считали одним из самых блестящих талантов своего времени, сошел с ума и умер в психушке. Джон Берримен, к удивлению всех, кто его знал, бросился с небоскреба в период своего творческого расцвета. Чего только не делал Джеймс Дикки, чтобы упиться до смерти, вероятно, даже не сознавая этого. Конец пришел не сразу, но все-таки пришел.
Начав эту тему, я мог бы еще долго продолжать в том же духе. Некоторые мои коллеги откровенно признаются в том, что вынуждены обращаться к психиатру (кажется, я этого еще не говорил, никаких имен не называл, подумал Порху, не прерывая речи), поэтому будет… поэтому я не открою секрета, называя имена, но я не буду этого делать. (Если придется еще выступать, решил Порху, перебирая бумаги, чтобы выиграть время, надо будет заготовить полный текст, а уж потом пускаться в импровизацию.) Среди них, между прочим, наш давний и пожизненный юморист Арт Бухвальд, умеющий подмечать смешное в чем и когда угодно.
И Марио Пьюзо не раз говорил в интервью, что последние годы живет исключительно на прозаке и успехом своего нового романа обязан этому средству.
Все, кого я только что назвал, знали успех и известность, по крайней мере как творческие личности.
Можно только догадываться, в каком эмоциональном состоянии находятся, как часто болеют и умирают другие писатели, менее удачливые или совсем неудачливые, великое множество тех, кто, написав один-два романа, потом переключился на другие профессии и сгинул в неизвестности.
Каковы же причины того, спрашиваю я себя, что слишком много писательских биографий составляют корпус литературы отчаяния?
И снова отвечаю: не знаю. И думаю, что никто не знает.
Разумеется, я отдаю себе отчет, что сведения, которые я привел, и выводы, к которым подвожу, статистически некорректны.
Во-первых, не существует органа, который исчислил бы процент психически нездоровых литераторов в сравнении с другими группами населения. Очень может быть, что здесь, среди моих слушателей, есть немало тех, кто находится в состоянии алкогольного опьянения и настолько подавлен, что готов пойти на самоубийство. (Услышав неуверенные смешки, Порху тоже фыркнул.)
Во-вторых, мы имеем категорию известных и малоизвестных литераторов, чья жизнь течет без сучка без задоринки.
Тем не менее я не могу назвать другую профессиональную группу с таким высоким процентом несчастных, страдающих, больных знаменитостей.
Какое родительское сердце не похолодеет от ужаса, если сын или дочь объявляет о желании стать на тернистый путь словесности? Первая мысль отца или матери — спасти любимое чадо, остановить его, если удастся. Пусть будет барабанщиком, фокусником, кем угодно, только не литератором.
В некрологе на смерть своего доброго друга Ринга Ларднера Фицджеральд писал, что Ларднер перестал находить удовольствие в творчестве за десять лет до кончины. Ларднер считался юмористом, но пил он безбожно. Кстати, послушайте, что Фицджеральд говорит о писательстве: «Ты никогда не был удовлетворен нашим ремеслом».
По-моему, я уже говорил (говорил или нет, судорожно вспоминал Порху), что Курт Воннегут признавался в своей прозе, будто не раз чувствовал, как к нему подступает безумие, и публично поклялся, что бросает писать. По счастью, он пока не сдержал клятву, так сказать, освободился от нее, и я могу понять… (Порху мечтательно закатил глаза) и почти позавидовать ему.
Уильям Стайрон, со своей стороны, написал «Сникаю во мраке» — хорошо известную книгу о нервном кризисе. Однако и Воннегут, и Стайрон все еще с нами и продолжают активно работать — равно как и я, к слову сказать.
Но мы, все трое, понимаем и разделяем те горькие чувства, которые испытывает любой, глядя на литературу.
Нашему ремеслу сопутствует несколько неблагоприятных обстоятельств, которые, как я считаю, коренятся, первое, в самой природе художественного творчества; второе, в неприятных переживаниях до того, как человек взялся за перо; третье, в детской привычке мечтать о богатой счастливой жизни; четвертое и главное, в желании выразить себя, выделиться и преуспеть во всем, что вызовет восхищение родни, друзей, общества в целом, и писательство рисуется исполнением этого желания; и, наконец, четвертое — или я уже называл четвертое? Ну, не важно, пусть будет четвертое: в различных комбинациях этих обстоятельств или же в их совокупности.
Хороший пример — Ф. Скотт Фицджеральд. Ребенком, подростком, студентом — он постоянно мечтал выделиться, стать знаменитым футболистом, литератором, актером, кем угодно, лишь бы прославиться.
Он прославился как романист, когда ему было всего двадцать четыре года и он только что женился на красавице южанке. Прошло немного времени, и про него прокатилась дурная слава, что он заядлый алкоголик, непристойный шут и вечная обуза для друзей.
Или посмотрите на Уильяма Фолкнера. После Первой мировой войны он приезжает из Канады с английским стеком, в форме Королевских военно-воздушных сил, заказанной им у провинциального портного, и начинает травить о боевых вылетах. Хвастается, ходит петухом, недаром соседи припечатали его прозвищем «повеса без веса».
Конечно, мы знаем множество вдумчивых, погруженных в затаенные переживания, мечтательных молодых людей, которым и в голову не приходит браться за перо. Поэтому надо упомянуть еще об одном существенном моменте — о необходимости таланта, Божьего дара или хотя бы предрасположения, но скорее всего потребности преобразовать действительность в воображаемые события и ситуации и занести их на бумагу. Талант, по-моему, не является главной причиной того, что происходит впоследствии. Талант — как выхлопная труба, он позволяет выплеснуть наружу — по крайней мере на время — накопившуюся горечь или закипевшие страсти.
Далее, в жизни любого писателя возникают обстоятельства, которые неизбежно ведут к разочарованию, безысходности, отчаянию.
Это прежде всего сама работа, вечные сомнения в своей способности что-либо написать. Самый удачливый беллетрист пребывает сегодня в состоянии постоянной тревоги за свое положение. Что, если завтра его не похвалят, как хвалили вчера?
Затем, с первым литературным успехом, приходят новые сложности, которые серьезно сказываются на творческих биографиях тех, кого можно было бы назвать писателями отчаяния.
Что же происходит?
А происходит то, что первый ранний успех вселяет новые, чаще всего несбыточные надежды, а на деле рано или поздно приводит к меньшему успеху, к упадку популярности, к более взыскательной и требовательной критике, от которой никто не застрахован, и в итоге к ощущению неудачи, даже если твои достижения признаются.
Ничего удивительного: новый талант можно открыть лишь однажды, новая звезда на литературном небосклоне загорается только один раз.
Далее, деньги, точнее, убывающий доход. Даже при высоких гонорарах испытываешь ощущение, что тебе заплатили меньше, чем ты рассчитывал, и меньше, чем ты уже привык получать. Забавно и больно читать писательскую переписку, где значительную часть составляют просьбы о деньгах, иногда душераздирающие — вспомним письма Фицджеральда, умоляющего литературного агента или издателя дать ему взаймы, письма Джеймса Джойса, Конрада, даже Хемингуэя — с просьбой финансировать его очередной развод, вспомним наконец настоятельные требования Диккенса.
Третье, о чем хочу сказать — третье, я не ошибся? — перед пишущим постоянно маячит призрак, что он исписался, призрак истощения таланта и упадка сил. Никто из нас не хочет и не должен повторяться, и если возникает чувство, что ты уже писал что-то в этом роде, — тогда беда.
Четвертое — я, кажется, зациклился на четвертом, прошу прощения (Порху вторит сочувственному смеху), так вот, четвертое и последнее — это неминуемо подкрадывающаяся старость, слабость, замедленность реакций, нежелание строить честолюбивые планы, тем более если честолюбие давно удовлетворено. Преклонный возраст и все, что с ним связано, естественно, не относится к тем из названных мною, кто умер сравнительно молодым.
И наконец, самое последнее. Попробую задаться фрейдовским вопросом: что они… мы все… надеялись приобрести, когда им… нам… впервые засветила надежда стать писателем?
Что бы они… мы… ни надеялись приобрести, они… мы… не приобрели этого сполна, а то, что приобрели, было недолговечно. Дивные сокровенные желания не исполнились, несмотря на литературный успех. Сомнения, одиночество, боль, которые они… мы… пережили, остались при нас. Высокого положения и самоуважения, которые мы рассчитывали сохранить всю жизнь, на всю жизнь не хватило.
И, как это случается со всеми нами, с годами появляется чувство, что ты, твой характер, твоя личность не изменились с тех пор, как начинал, что ты — тот же самый человек, пусть ставший старше, мудрее, опытнее, но в остальном такой же, каким был, так же раним и так же нуждаешься в сочувствии.
Фицджеральд ликовал, читая хвалебные отзывы на своего «Великого Гэтсби», и пал духом, узнав, что книга расходится плохо.
Хемингуэй чувствовал себя на коне от грандиозного успеха «Колокола» и был убит уничтожающими рецензиями.
Кроме того, совершенно неожиданно для нас то тут, то там появляется новый талант, выходит новая книга, внимание критики и публики смещается в ее сторону. Луч прожектора перемещается на другого человека. Мы остаемся в тени, и тогда в душу закрадывается страшное подозрение, что ты вернулся туда, откуда начинал, и остался тем же самым человеком. Только старше.
У нас часто приводят рассказ Фицджеральда о том, как они встретились с Хемингуэем, когда тот был в зените славы, а он сам пребывал в безвестности. Хемингуэй изрекал прописные истины, как авторитет в области преуспеяния, а Фицджеральд — как авторитет в области неудачливости.
Ни Фицджеральд, ни кто другой не мог тогда предположить, что знатоку успеха Хемингуэю суждено впасть в глубочайшую депрессию и закончить жизнь самым неприглядным образом — размозжив себе голову ружейной пулей.
Готовясь к сегодняшней лекции, я случайно наткнулся на отличную книгу «Продолжая рассказ» отличного писателя Джона Барта. Ее герой-повествователь, который преподает в университете теорию и технику прозы, говорит: «Я рекомендую своим студентам читать биографии великих писателей и настоятельно советую не читать заключительные главы… не доходить до конца, до конца творческой биографии».
Почему он этого не советовал? По тем причинам, о которых я говорил. Чаще всего большие писатели плохо кончают, попадая… в литературу отчаяния.
И теперь первый вопрос, который вы мне зададите, как только я закончу: как обстоит дело со мной?
Отвечаю: пока нет, не дошел, слава Богу, до конца.
Потому что вы собрались здесь сегодня. Потому что пока есть такие люди, как вы, которые хотят послушать меня и расспросить о моей работе и обо всем прочем.
Subscribe

  • Гугл для белых и дикарей

    Вас уже ошарашили тем, как проклятый Гугл подсовывает русскоязычным выдачу "вакцинация это геноцид", а англоязычных уверяет, что вакцинация -…

  • (no subject)

    Наткнулся на термин "гибридный писатель". Сломал половину головы, думая, что за кентавр. Гибридное писательство преподают на очередных курсах типа…

  • Из комментов в фб.

    Давно хотел это сформулировать. Сразу говорю: нет, разговор был не о моей писанине. "Знаете, когда взрослый человек использует термин "говно",…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 81 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Гугл для белых и дикарей

    Вас уже ошарашили тем, как проклятый Гугл подсовывает русскоязычным выдачу "вакцинация это геноцид", а англоязычных уверяет, что вакцинация -…

  • (no subject)

    Наткнулся на термин "гибридный писатель". Сломал половину головы, думая, что за кентавр. Гибридное писательство преподают на очередных курсах типа…

  • Из комментов в фб.

    Давно хотел это сформулировать. Сразу говорю: нет, разговор был не о моей писанине. "Знаете, когда взрослый человек использует термин "говно",…